[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8]

«Товарищи пассажиры, автобус дальше не пойдет», – неизвестно чему радуясь, сказала улыбчивая кондукторша, и пассажиры, обиженно загудев, как шмели, зашевелились, доставая с полок и из–под сидений багаж и котомки с пищей. Шофёр угрюмо кивнул головой, подтверждая сказанное. Семён тоже поднялся со своего места. Осторожно потряс за плечо Марка, спавшего на соседнем сиденье. Тот пробормотал невнятицу, приоткрыл рот и пустил на подбородок тонкую струйку слюны. «Ма-а-арк», – протянул Семён, мягко, но настойчиво продолжая трясти друга. Марк, наконец, очнулся от дремы, слегка осоловело взглянул вокруг, подхватил рюкзак и направился к выходу. «Что случилось?» – спросил он уже снаружи, хмуро закуривая. «Сломались, – пожал плечами Семён. – Километров пять до Карагая осталось». «Блядь», – сказал Марк и показал шофёру с кондукторшей средний палец. Но те даже не глядели в его сторону, оживленно обсуждая что–то меж собой на коми–пермяцком. «Тыр-тыр-тыр-тыр-тыр, трактор. Тыр-тыр-тыр-тыр-тыр, пароход, – передразнил их Марк и повернулся к Семёну, – А ты дорогу знаешь?» «Знаю. Через лес, короткую». «Не, в лесу комары, – заныл Марк. – Пойдём какой–нибудь длинной». «Ну, как хочешь», – Семён легко подхватил оба рюкзака, свой и Марка, и бодрым шагом двинулся по дороге в сторону ПГТ Карагай.

Погода стояла прекрасная, как, впрочем, всегда в этих местах в июне; идти было легко и приятно, Марк почти не ныл – радовался, наверное, что рюкзак несет Семён. Семён усмехнулся: ему было вовсе не тяжело (он бы даже не обиделся, если б Марк сунул в мешок пару кирпичей) – и стал думать о том, как прекрасно проведут они ближайшие две недели у его родителей. Он наконец-то дочитает Гегеля (томик напомнил о себе, несильно уперевшись из рюкзака уголком переплета в спину), а Марк – ну, Марк, как всегда… Тут что-то заставило его остановиться и внимательно посмотреть себе под ноги. Под ногами, в дорожной пыли, лежала яркая расписная бумажка, довольно сильно измятая, а рядом с ней другая, блестящая, как будто сделанная из металла. «Смотри, Марк! Что это? – Семён поднял обе бумажки и стал бережно расправлять их на ладони. – «И написано не по-нашему». Марк подошел поближе, наклонился, поправил воображаемые очки, и, водя пальцами по строчке латинских букв, прочел: «Чо-ко-ла-де… Хуй его знает, что за говно. Выбрось ты это в помойку, пошли вон к воде. Я тут классную лужу заметил, что-то вроде пруда. Я устал уже ногами ходить, хочу есть-пить, спать-купаться». «Да брось ты, Марк, Карагай – вот он, – Семён свободной рукой повернул Марку голову в нужном направлении, – триста метров». «Ну и что! – Марк явно собирался капризничать. – Я есть-пить хочу, спать-купаться, а ты читать-просвещаться, набираться полезного ума. Вот на бережку той поганой лужи всё и сделаем. А до Карагая успеем дойти, тем более, что близко. А то ты сейчас расследование затеешь. Следы вокруг читать начнёшь, Натти Бампо». Следы Семён читал и вправду хорошо, и слова Марка его задели. Поэтому, не снимая руки с Маркова затылка, он резким движением нагнул ему голову вниз. «Видишь? Чьи это следы?» В пыли просматривались четкие отпечатки рифлёных подошв. Рисунок их был Семёну незнаком, но пока он решил об этом не говорить. «Чьи-чьи?!» – заверещал Марк, пытаясь вывернуться из–под сильной Семёновой руки, но не смог. Зная, что сопротивление бесполезно, он быстро перестал дергаться и попросил: «Слушай, пошли отдыхать, а?» Семён, сразу подобрев, снял руку, подхватил брошенные в пыль рюкзаки, и первым, на два шага впереди, пошел к воде.

Неясное гудение наполняло полуденный зной. «Шмели. Или мухи», – подумал Семён, отводя глаза от страницы, и закрыл книгу, заложив ее давешней красивой бумажкой. Марк спал в тенечке неподалеку. Гудение превратилось в короткий противный визг, на окраине поселка что-то ухнуло так, что сразу заложило уши. Семёна толкнула тугая воздушная волна, он, было, упал, но тут же вскочил на ноги, краем глаза заметив, что Марк вскочил тоже. Что-то сверху шлёпнулось в траву между ними. «Это, блядь, не шмели! И не мухи!» – заорал Марк, указывая перед собой. В траве лежала оторванная часть ноги в красноармейском сапоге, и, кажется, еще дымилась. «Немцы, немцы!», – донеслись истошные вопли со стороны поселка. Семён сделал ладонь козырьком и повернулся на звук.

Было прекрасно видно, как горят несколько домов в центре поселка («родительский – тоже», – бесстрастно отметило сознание), как ошалело мечутся по околице какие-то бабы, а немцы, подойдя плотными цепями почти вплотную, расстреливают их из «шмайсеров». Их глухая трескотня наконец-то проникла в мозг. «Зачем?» – подумал Семён и устало опустился на землю.

Марк тоже смотрел на окраину поселка. Стрельба постепенно стихла. Он перевёл взгляд на лежащую в траве ногу и брезгливо дёрнулся. «Немцы это, понял, немцы!» – Марк подбежал к Семёну и с ненавистью наподдал ногой томик Гегеля. Тот описал красивую параболу и плюхнулся в середину пруда. «Во, – зло сказал Марк. – А говорят, говно не тонет. Сразу ко дну, как топор. С чего бы это, а?» Семён пожал плечами и с тоской огляделся вокруг. Марк уже спокойнее подошел к оторванной ноге и тихо спросил Семёна, мотнув головой в сторону поселка: « Это… не папы твоего, нет? У него сапоги похожие, я видел». «У него брюки другие, – ответил Семён, указывая на лоскутья хэбэ, торчащие из голенищ. – Это красноармейцу оторвало».

Внезапный рёв мощного двигателя в кустах заставил их разом оглянутся. Прямо на них, подминая кусты, выполз небольшой аккуратный танк. Люк открылся, из него выскочил ладный немец, наставил на них палец, сказал: «Пуф-пуф», – и засмеялся. В руке у него оказался мегафон. «Ком цу мир!» – радостно заревел в него немец. Семён с Марком нерешительно сделали шаг вперед. «Цурюк!» Переглянувшись, они отступили. «Ферштеен! Гут! – еще пуще обрадовался немец. – Карашо!» Положив на броню мегафон, он пригласительно махнул рукой: «Ком, ком, цвай кляйне руссиш швайне!» Из красивой кожаной полевой сумки немец извлек небольшую плитку, завернутую точно в такую же, как две капли воды, бумажку, что и найденная утром на дороге. Плитку он, развернув, разломил точно пополам и протянул Семёну с Марком. «Шоколад. Эссен, – наставительно сказал он, – Кушать, жрать, вкусно, гут». Марк взял свою долю первым и быстро съел. «Ничего, – сказал он, еще жуя, – довольно вкусно. Но непривычно». Семён с опаской глядел то на него, то на темную, слегка размякшую плитку в своей ладони. «Э, э, – сказал немец строго. – Эссен! Жрать!» Семён осторожно откусил маленький кусочек. Странный нездешний вкус проник, казалось, сразу всюду и утвердился прочно, как бы навсегда. «Ни хуя себе», – только и смог подумать Семён.

Немец полез обратно в танк, скатывая по дороге обёртку в плотный шарик. Семён набрался смелости, сделал шаг вперёд и дернул захватчика за рукав. «А можно бумажку, бумажку забрать, – сказал он, показывая на обертку. – Папир… Фюр мих… Забрать… Геен зи мир, битте!» Немец слез с брони, внимательно посмотрел на Семёна, отдал ему обёртку и спросил: «Кто есть ты?» «Удмурт», – честно ответил Семён. «Гут, – сказал немец и повернулся к Марку. – Юде?» «Юде», – Семён виновато развёл руками. Немец достал из сумки кусок телефонного провода, сделал петлю, накинул Марку на шею и ловко привязал его к дереву. «Сит даун!» – сказал он Марку по-английски. «Сам ты даун», – буркнул Марк, но сел. «Удмурт – охраняйт! – приказал немец. – Юде – зитцен!» Потом добродушно сунул Семёну ещё одну плитку шоколада, залез в танк и уехал.

Давно опустился вечер. Марк спал под деревом, телефонный провод мешал ему, но не сильно. Семён, съевший дареный немцем шоколад, томился рядом, разглаживая обёртки. Сполохи пожаров в посёлке озаряли небо. Из поселка доносились пьяные немецкие песни, девчоночий визг и редкие выстрелы. Тянуло гарью, водкой, какой–то едой и – шоколадом. Рот Семёна наполнился густой слюной. Он взглянул на Марка и заплакал. Аккуратно положив обертки в карман, он наклонился к Марку, тихонько поцеловал его в щеку и решительно встал. «Их бин удмурт! Их бин дойче удмурт!» – твердо сказал он себе, выходя на дорогу, ведущую к поселку. Запах шоколада усиливался. В кармане ласково шуршали обёртки.

Марк проснулся утром. На траву упала роса, и ему стало сыро. Вокруг было тихо и пустынно. Правая щека горела, как от пощечины. Он оглянулся в поисках немца или хотя бы Семёна. Никого. Марк осторожно снял с шеи петлю, выбрался на дорогу, и, подрагивая от утренней прохлады, пошёл прочь от посёлка.

Пройдя километра два, он наткнулся на остов сгоревшего армейского грузовика. Вокруг в большом количестве были разбросаны искромсанные взрывом останки красноармейцев. Марк вспомнил вчерашнюю ногу и его стошнило. Марк сделал шаг прочь и споткнулся об совершенно новый, ни разу, похоже, не использованный фуфломет. «Надо же, – удивился он. – Да ведь на нем ещё муха не еблась. Только вот стрелять нечем». Марк оглянулся в поисках чего-нибудь подходящего. Ничего, кроме солдатских пуговиц. Набрав пригоршню, он открыл затыльник фуфломета и высыпал их в приемный зев. Потом взял фуфломет на ремень и резко крутнул ручку стрельбы, поворачивая дуло по дуге, стараясь, чтобы пуговицы пошли веером. Заряд лег удачно: сшибло даже пару молоденьких осинок.

«Нормально, – вслух сказал Марк. – Нормально». Он сразу и безошибочно определил позицию справа от дороги, за тремя сросшимися у корня липами.

Теперь оставалось только ждать. Но ждать пришлось недолго. Из–за поворота послышалось фырканье лошади и пиликанье губной гармошки. Марк внутренне подобрался. Показалась пароконная телега, на ней сидел толстый очкастый немец в каске. Телега была тяжело нагружена награбленным и двигалась медленно. Марк вышел из своей засады и держа фуфломет на ремне, вразвалочку пошел к телеге. Немец сразу все понял и задрал руки вверх, жалобно глядя поверх очков. «Сельпо грабил, – сказал Марк, кивнув на мешки. – Гвозди есть? Нэй инч найлз?» Немец затрясся, показывая глазами на здоровенный ящик. «Гуд, – сказал Марк, – открой. Опен зис бокс. Руки опусти. Армс даун». Немец открыл ящик, достал две пригоршни гвоздей и протянул Марку. Тот уперся дулом фуфломета немцу в подбородок и показал глазами на открытый приемный зев. «Сюда. Хир». Немец заплакал и высыпал гвозди в зев. Марк вытащил у немца из нагрудного кармана плитку шоколада, чтобы не запачкалась, и спрятав у себя, крутнул ручку стрельбы. Девятидюймовые гвозди вспороли горло немца и разнесли его голову на мелкие клочья. Блеснули в солнечных лучах стёклышки очков.

Марк постоял у телеги, глядя на безголового немца, и развернул шоколад. «Теперь только в леса», – вздохнул он, и решил идти в ближайшую деревню, знакомиться с бабами: нужно было иметь поддержку среди местного населения и базы, где отсидеться – всё то всерьез и надолго. Марк шёл легко и уверенно, несмотря на тяжелый фуфломет на плече, жевал шоколад и думал: «А ведь действительно вкусная вещь. Главное, только привыкнуть».

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8]