Город распался на сферы влияния, и айкидоки ревниво блюдут эту атмосферу разделенности, причастности к своим только кругам: на Цветном бульваре американский сенсей Береш, японцы засели в университете и в Петербурге, где-то в Медведкове пустил корни какой-то не то американец, не то француз... Словом, феодально-раздробленная Япония периода междоусобных войн на фоне российских декораций. И тут — звонок от давнего приятеля из Крылатского: — Слушай, тут четвертый дан из Австралии... – Австралия! Ну, аборигены, бумеранги, кенгуру... но айкидо!! Я не мог не пойти — хотя бы взглянуть...

И конечно, не усидел — полез на. татами. А вы бы усидели, если бы на глазах у вас заезжий айкидока откровенно морочил головы людям? Впечатление было такое, что гость играл роль дедушки Уэсибы в самодеятельной постановке: плавно пританцовывал на татами, улыбался на сорок пять зубов и главное изрядную часть бросков проводил почти не касаясь партнера.

И только когда сам я оказался распростертым на татами, появилось место и время сомнению: может быть, и не подыгрывали заморскому авторитету? И все же снова и снова наскакивал я на этого улыбающегося человека с сединой в волосах, стараясь ухватить поплотнее и рвануть помощнее, а гость, нимало не раздражаясь моей бесцеремонностью, меня же еще и благодарил — за помощь:
— Работа Уке (нападающего) даже более важна, чем практика Наге (защищающегося). Если Уке не создаст усилия и сопротивления, Наге ничего не сможет сделать,— и снова показывал на мне, что может сделать Наге.

Я ощущал себя чем-то вроде деревянного Буратино, падая на татами не складнее вязанки дров. Но всякий раз поднимался на ноги без капли озлобленности на свою неуклюжесть или его мастерство.
— Поймай чувство,— уговаривал гость (во всяком случае так я понял его английский).— Главное — не сила и не техника, а чистое эмоциональное ощущение.

Чувство? Техника — это понятно: вот так, допустим, ухватить, а вот сюда, положим, бросить... Энергия, то есть Ки — не так понятна, но теоретически представима: из брандспойта в твоем пупке хлещет неудержимый поток прямо в океан Вселенной. Но чувство... Что я тут могу ощутить, кроме краткости полета и суровой жесткости татами?

Вот я беру его за руку. Что я чувствую — человеческую симпатию, радость от общения, вселенское ликование по поводу самого факта схватки? Наоборот — недоумение, потому что за руку я его не беру. Я за ней только тянусь. Но он легко опрокидывает мое глупое тело, не успевающее вовремя расслабиться.
— Несвободное тело — зажатый ум,— смеется Ральф,— узкий кругозор — одна точка. Раскрой свой ум, свои чувства — и увидишь весь горизонт.

Не знаю, сам ли я поймал нужное ощущение или он в меня вколотил, но все же после того, как меня бросили всякими образами раз, наверное, сто, я, против ожидания, не умер. И даже сохранил достаточно сил, чтобы наброситься на гостя с расспросами: Что значит «поймать ощущение», в каком стиле это практикуют, куда девается усталость и вообще — откуда ты такой взялся?

Итак, гость из Австралии — Ральф Пэтмен. Сейчас ему 45, а к айкидо он приобщился в 20 лет, когда собирался ехать в Южную Америку и хотел перед этим овладеть каким-нибудь искусством самообороны, чтобы противостоять всяким экзотическим опасностям. Единоборствами Ральф интересовался с детства, но не занимался никогда. Пошел в местный спортзал, где маленький грек, бывший коммандос, преподавал айкидо по книжке.

Ральф был не столько учеником, сколько партнером грека. Тренировались они практически на равных, и грек, входя в раж, иногда забывал айкидо и пытался придушить Ральфа струной, сместить ему позвонки или одолеть иным приемом из арсенала коммандос. В распоряжении же Ральфа оставалось только айкидо. Так занимались они около года, и даже при столь своеобразном методе занятий Ральф увидел в айкидо динамическое выражение принципов, общих с йогой и мистицизмом, которыми он интересовался прежде.
— Айкидо — это медитация в движении,— говорит Ральф сегодня.— Это динамическое очищение.

М-да... Не знаю уж, кто кого тут и от чего очищает, но происходит это весьма-а динамически! Хотя... В книгах по айкидо, написанных европейцами на опыте японцев, обычно очень странные фотоиллюстрации. Авторы оправдываются тем, что мастера не желают специально позировать для книг. Им бы пригласить Ральфа! Он на моей памяти оказался первым (если, конечно, не считать Уэсибу-старшего и Койти Тохэя), кто мог любой свой прием без ущерба для эффективности приостановить в любой точке — чтобы дать необходимые разъяснения.

На мой взгляд, не мог он только одного — заставить партнера застыть в воздухе. И то мне казалось, что падаю я как-то слишком уж долго. Вообще у меня сложилось впечатление, что айкидо Ральф изучал только наездами: то сам он отправлялся куда-то за знаниями, то, наоборот, к нему приезжали учителя.
Одним из его учителей в Лондоне был японец Сэкио.

— Он бросал так, что вы не ощущали броска, а падать было приятно,— вспоминает Ральф.— А когда проводил болевой прием, боли не было, но просто не хотелось двигаться.

Я навостряю уши: Ральф довольно точно описал мои ощущения при работе с ним. Может быть, сейчас и приоткроется завеса над тайнами этого «эмоционального айкидо»? Увы! Слова бессильны передать ощущения. Попробуйте, например, описать запах весенней грозы или вкус того мороженого, что продавалось в ларьке у сквера, когда вам было пять лет. Вспоминается весьма живо — у самого слюнки текут, но вот передать это ощущение другому...

— Хороший учитель не говорит: делай так, делай то,— подтверждает Ральф.— Но он, опираясь на свой боевой эмоциональный опыт, создает правильное сопротивление, чтобы ты сам почувствовал, нашел свое собственное ощущение верного пути. И поймав это ощущение, ученики потом стремятся во всех своих действиях вызывать его вновь.

Вот так тайна: противник, оказывается, и не борется с тобой вовсе, а стремится доставить тебе удовольствие! Может, оттого-то и борются без устали эти эмоциональные айкидоки, что всякий бросок в радость даже тому, кто улетает через весь ковер?

Айкидоки, впрочем, бывают разные. Первого лондонского учителя Ральфа звали Чиба. Этот японец с 6-м данном был, скорее, надсмотрщиком, чем учителем,— жестким ревнителем традиций. Чуть ли не на первом занятии Чиба провел прием, и Ральф упал не на колени, а на спину. Японец, применив свое мастерство, заставил Ральфа улечься, как положено, но при этом растянул ему запястье. Ральф покинул этот зал.

— Жестокие вообще слабеют от своей жестокости. Помню, один 5-й дан, довольно сильный айкидзин, пытался показать на мне свою силу, выкручивая запястья, а я его просто поднял и бросил. Он страшно обиделся, но потом понял свою ошибку, и мы стали друзьями.

Уже значительно позже Ральф неожиданно получил от Чиба покаянное письмо. Такие письма японец разослал всем, с кем когда-либо был жесток и кому причинил боль, и просил извинить его за то, что он тогда еще не понимал всей глубины учения О'Сэнсея.

Это на уровне ШЕСТОГО дана! А наши-то мастера чуть не с первого выхода на татами начинают делиться откровениями такой потрясающей силы и безапелляционности, что поневоле задумаешься: откуда такое самомнение?

...«Многим известна старая история о слепцах и слоне. Один ощупал слоновий хобот и сказал: «Слон — это вроде огромной змеи». Другой слепой ощупал слоновью ногу. «Слон похож на дерево»,— заявил он. А еще один слепец тронул слоновий бок и сказал: «Слон подобен стене»... В Австралии официальные слепцы говорят: «Айкидо есть сохранение приемов О'Сэнсея — неизменных и неизменяемых». Ряд полуофициальных слепцов говорит: «Под практикой Айкидо мы должны понимать Ки, или Ката» или ту или иную частичную версию того, чему учил О'Сэнсей. Слепцы неофициальные заявляют: «Айкидо не неизменно». О'Сэнсей сам изменял его всякий раз. Айкидо есть постоянное изменение, и я сам — Дух этого прогресса. Новое Айкидо — вот что я решил делать».

Из статьи Ральфа Пэтмена
в методической брошюре
Австралийской федерации Айкидо
«Сёнан Айкидо Рэнмей»

— Нечто похожее было и в Японии после смерти О'Сэнсея,— говорит Ральф.

Боже мой, он и в Японии побывал? Лишний раз убеждаюсь, что в основе своей айкидо едино: одни и те же проблемы встают перед айкидоками и в Токио, и в Сиднее, и в Москве. Но не обидно разве, что от Крылатского, оказывается, ближе до Австралии, чем до университета или Цветного бульвара? Говоря о слепцах, Ральф имеет в виду по меньшей мере три особенных самостоятельных ветви айкидо.

Первая из них — айкидо физическое, стремящееся к победе через одоление силы расслаблением; этим путем пошел Киссёмару, сын О'Сэнсея — он отлично усвоил технику исполнения приемов и провозгласил ее непогрешимой: «Делай, как О'Сэнсей — и не иначе».

— Но ведь и сам О'Сэнсей менял свои приемы,— улыбается Ральф.— Ученики записывали за Уэсибой, дошли до 3 тысяч приемов, а потом бросили. Потому что Учитель каждый день придумывал что-то новое... Но в начале пути формализованная техника, безусловно, важна и нужна, и пытаться двигаться вперед без освоения техники — все равно что подниматься по лестнице без ступеней.

Но техника — лишь подножие лестницы, фундамент, опираясь на который, надо двигаться дальше. Например: сделайте подряд каких-нибудь три-четыре сотни падений - Укэми, и у вас просто не останется ни сил, ни внимания на то, чтобы держать себя в напряжении — так вы постигнете ощущение несопротивления.
Второе направление составляет айкидо ментальное, интеллектуальное — медитация, расширение сознания: идя по этому пути, Тохэй развил свое учение о Ки и контроле разума над телом.

— Но здесь надо помнить слишком о многом — средоточии, направлении, дистанции,— разводит руками Ральф.— Весь разум занят этим контролем — где же ему быть свободным?

А движение должно быть свободным, как ветер. Так считал Ямагучи, ученик О'Сэнсея, основавший третью ветвь великого пути — айкидо духовное, ищущее эмоционального слияния с гармонией Вселенной. Ни о чем не помни — ни о приеме, ни о своей мысли про этот прием — и двигайся свободно, на одном лишь чувстве, ощущении, и тогда все, что ты делаешь, должно быть приятно, приносить удовольствие — вот основной завет эмоционального айкидо. И когда ты освобождаешься, открываешь душу— лестница становится не нужна.

— Ну вот, договорились до ощущения розовых слонов,— ворчу я.— Для глаза это, может, и приятно, но не маловато ли одних ощущений?

А ведь одно неотрывно от другого. Нельзя возводить в закон даже доброту и терпимость Христа, не принимая во внимание его способность творить чудеса в качестве последнего средства обращения неверующих. И О'Сэнсей Уэсиба тоже творил такие чудеса, которые после него не смог повторить никто.

— О'Сэнсей единственный сочетал в себе все три направления,— соглашается Ральф.— Иначе где бы его ученики нашли истоки для своих собственных школ? И хотя он сам говорил: «В айкидо нет ни форм, ни стилей», сейчас в мире около 40 различных направлений айкидо. И даже в сравнительно небольшой Австралии, где и занимается-то всего около 500 человек,— два стиля» Айкикай и Ямагучи.

Стилем Айкикай Ральф занимался 14 лет и лучше многих ощутил его ограниченность и механичность. К тому же он знал, что длительные занятия этим стилем приводят к множественным травмам, препятствующим вообще всякой борьбе. И когда несколько старших учеников, неудовлетворенных этим стилем, создали свою группу, в нее вошел и Ральф.

«Нет Сэнсея в своем отечестве» — и они нашли наставника в Японии. Им стал Йосинобу Такеда — ученик Ямагучи. Занятия, как и в Айкикай, попрежнему шли «наездами»,— в летнем лагере, куда съезжались энтузиасты со всей Австралии. Но главное — изменилось внутреннее ощущение: из утомительной физической работы каждая тренировка превращалась в эмоциональный праздник.
Невольно думаю: а зачем ему после таких учителей вся эта возня с нашими-то увальнями?

— Да я сам хотел поразмяться — я тут немного растолстел,— смеется Ральф,— Русские женщины так хорошо готовят — борщ, блины. А вообще, если хочешь заниматься сам,— надо учить других. Когда я вернулся из Лон дона, в Австралии еще не было учителей, и если ты хотел заниматься, то должен был учить.

В этом смысле условия для занятий Ральфу здесь создали просто отменные: от учеников не было отбоя.Один из занимающихся — человек с большим борцовским опытом, весьма разнообразно швырял партнера и всякий раз спрашивал:
— А это — айкидо? А вот это?
— Все, что вы делаете, следуя атаке противника и защищаясь от него этой же атакой — это айкидо,— объяснял Ральф.

Тут же налетал другой и просил показать что-нибудь со снарядом-боккеном, и Ральф показывал, хотя этот деревянный меч, с которым носятся многие наши новички, Ральф считает вредным для начинающих. От неуверенности в своих силах ученики вцепляются в боккен, закрепощаются и потом никак не могут расслабиться. Сам Ральф мало занимался фехтованием на боккен, пока не достиг 2-го дана.

Кто-то, видно, насмотревшись фильмов серии «Никоя, спрашивает его мнение о Стивене Сигале, как о бойце.
— Сигал — это старое айкидо,— пожимает плечами Ральф.
— Почему старое? — удивляюсь я.
— Вы видели довоенные снимки Уэсибы? Он был такой же, как Стивен Сигал сейчас — жестокий и железный. Но О'Сэнсей с тех пор развивался, а Сигал — нет.

Вопросам нет конца — каждый хочет получить уникальный опыт-и «зарядиться» на месяцы вперед: ведь у нас, как и когда-то в Австралии, туговато с учителями. И Ральф отвечает, показывает, учит — все три месяца, которые он провел в стране, такой далекой от его Австралии.

А дальше его путь лежал в Японию — преподавать в университете Фукуоки.
— Айкидо? — уважительно спрашиваю я. Четвертые даны, наверное, и в Японии на улице не валяются.
— Экономику, историю, социологию,— отвечает Ральф. Ведь он — не только айкидока, но и профессор университета, доктор экономики и политики, и преподает во многих странах.
— А в свою университетскую секцию айкидоки Фукуоки меня не пускают,— притворно жалуется Ральф.— Говорят, что для них эмоциональный стиль Ямагучи слишком сокрушителен...

1992г.