[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8]

Марк Барулин открыл глаза и глянул в мутноватое окошко, за которым занимались серые ненастные сумерки. «Эти коми-пермяцкие бабы, - подумал он, продолжая медленные фрикции, - обычно ведь такие маленькие, крепенькие, рыжие. Бойкие даже по-своему. А эта-то, блин, откуда взялась такая: тело белое, рыхлое, и сама здоровенная — в пизде от облав прятаться можно… Председателева дочь…» Он сильно подался вперед, и женщина что-то пробормотала на коми. «Чего бубнишь? - сказал Марк. - Я все равно ничего по-вашему не понимаю». И снова закрыл глаза.

Зазвенело разбитое стекло, и в сосновые бревна стены тупо ударила пуля. Марк мигом скатился на пол, вскочил и кинулся в сени, схватив на ходу штаны и куртку. «Лежи тихо, дура, - быстро одеваясь, тихо сказал он. - Это снайпер. Вставать не думай даже - по тебе он всяко не промажет. Накрой голову подушкой и скули тут тихонечко». Председателева дочь послушно потянула к себе подушку и замерла на перине. «Ма-а-арк, ты куда, Марк?» - протянула она, прежде чем накрыть голову. «Лежи, блядь. Я скоро», - ответил Марк и выбежал во двор, в предрассветную сырость. У двери сарая он немного задержался, потом сунулся внутрь и поднял в углу старую рогожу. Под ней обнаружилась приличная горка болтов и гаек М8 и М12. «До чего ж, сука, запасливая баба», - восхитился Марк, набивая караманы старым железом.

Лес начинался сразу за околицей. Марк двинулся по опушке, зябко ежась и зло сплевывая под ноги. «Наверняка ведь, гад в ольховнике сидит», - пробормотал он сквозь зубы и чуть не ступил в глубокую яму, полную дождевой воды, вовремя вспомнив, что на нем не сапоги, а домашние татарские галоши.

У ольховника Марк скинул с плеча фуфломет и вгляделся в черное переплетение веток. Немец пристроился метрах в трех над землей, прямо над головой у него темнело воронье гнездо. Марк щедро сыпанул в приемный зев гаек, плавно и быстро поднял дуло и крутанул рукоятку стрельбы. Гнездо разлетелось в стороны мелким мусором, ворона с хриплым карканьем унеслась куда-то вглубь леса, а немец испуганно ухнул и выронил винтовку.

Марк подошел ближе и встал под ольхой, на которой устроился снайпер. Со страху немец разворотил заботливо устроенную засидку и теперь примостился на суку, вцепившись обеими руками в дерево - видимо, очень боялся упасть. По его каске и по лицу стекали желтки из разбитых вороньих яиц. Марк наклонился и поднял упавшую винтовку. Потом взял ее за ствол и с перегнул его об колено. «Вообще-то, хенде хох, братец», - сказал он немцу. Снайпер вскинул руки, потерял равновесие, и рухнул к ногам Марка. «Эрзац–продукт. На, - Марк протянул винтовку немцу, - теперь из-за угла стрелять можешь». — «Йа, йа, - быстро заговорил немец. - Эрзац. Очень плехо. Гофно». И с уважением посмотрел на фуфломет. Потом взглянул на Марка, и в глазах его блеснули слезы. «Шиссен нихт. Убивать плехо. Пушкин, Достоевский. Не можно». Снайпер встал на колени спиной к Марку, и подставил руки. Тот стянул их узким сыромятным ремнем. «Пошли».

Когда они вернулись в избу, дочь председателя все так же лежала на перине, голова ее была накрыта подушкой. «Ты не один, Марк», - сказала она. Из-под подушки голос ее звучал глухо. «Не один. С немцем я. Который стрелял. Не реви, не люблю я этого", - сказал Марк, заслышав начинающееся поскуливание. "Они папеньку угнали в Германию", - белое тело мерно заколыхалось в рыданиях. "Ну и хуй ли? Шоколад там жрет от пуза, сгущенку. А здесь сало жрал. Не пропадет. А вот это чмо покормить бы надо". Немец рухнул на колени и с надеждой во взгляде пополз к Марку. Приблизвшись вплотную, он припал почти к самому полу и осторожно лизнул маркову галошу. Потом еще и еще. Язык у немца был широкий и иссиня-розовый. "Там в горшке пельмени. Холодные", - донеслось из-под подушки. Немец яростно работал языком, остервенело всхлипывая и подергиваясь всем телом. Марк с интересом следил за ним. Рука сама потянулась к ширинке. "Хуй сосать будешь?" Немец вздрогнул и оторвался от галош. "Яволь, йа-йа, натюрлих!" Секунду промедлив, он смущенно глянул в сторону постели. "Она стерпит", - махнул рукою Марк.

Немец в два приема сглотнул сперму и закрыл глаза. Марк, ощутив приятную усталость, опустился на скамью. "Садись", - он подвинул немцу табурет, открыл горшок и вывалил в миску холодные пельмени, - "Ешь". Немец повел плечами - ему мешали связанные руки - и склонился над миской. Ел быстро, давясь и часто упуская скользкие пельмени обратно в миску. "Да ты жуй, жуй. Что, вкусные пельмени-то?" "Йа, йа, ошень гут. Приятно" - с набитым ртом проговорил немец, мотая башкой. "Конечно, вкусно", - сказал Марк, - "Из вас, фрицев, понаделаны". Немца вырвало прямо на стол.

Председателева дочь возила по полу ветошью, сгребая блевотину. Немец отрешеннно раскачивался на табурете. Марк подошел к нему и тихонько толкнул в плечо. "Пошли". Немец, пошатываясь, покорно пошел вперед.
Марк вывел его за околицу, к старой пилораме. "Сюда" - он указал на кучу мокрых опилок, и сыпанул в приемный зев фуфломета десяток болтов М12, чтобы уж сразу и наверняка. Немец сел на корточки и обхватил голову руками.

В избе пахло женским потом, теплом и уютом. Пол влажно блестел. Дочка председателя в ожидании раскинулась на постели, опять накрыв голову подушкой. "Давай-ка спать", - сняв подушку, сказал Марк, - "С еблей до завтра потерпишь. Все высосал поганый супостат".

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8]